Майкл Джексон умер. Вдруг выяснилось, что для миллионов людей по всему миру это был чуть ли не самый близкий человек. Его смерть не оставила равнодушными даже тех, кто никогда не был его поклонником, тех, кто практически не знал его песен. Многие искренне рассказали о своих переживаниях в интернет-блогах. Но, как и всегда, нашлись и те, кто только и ловит момент, чтобы противопоставить свое мнение «мнению толпы». Вы, мол, серая масса, что вам в голову вбили, то вы и любите, а вкуса своего у вас нет, и т.д. Среди подобных вокализаций, на фоне визгливого «Педофил!» и «Извращенец!», мне встретились и очень забавные.

Вот характерный пример: «Это инфернальное безумное действо с трупом человека без мозга, выставленным на сцене и шоу-концертом знаменует по-моему только одну вещь - неминуемый и близкий пиздец всей вот этой современной "культуре". Я как не пытался внять музыке Майкла Джексона, мне эти всхлипывания, сопровождаемые хватаниями за промежность ничего, кроме омерзения не вызывали. По-моему, как и всякого другого человека, даже не то что с боле-менее развитым вкусом, но и просто физически и психически здорового».

Что можно на это ответить? Очевидно, рефлексия собственных стратегий самопозиционирования высказывающим подобные мнения людям вряд ли доступна. Дело ведь не в «более-менее развитом вкусе», а в тех неявных принципах, которые заставляют человека заявлять, что его вкус «вкуснее» вашего…

 

* * *

Я никогда поклонником Майкла Джексона не был. И подробностями его жизни не интересовался. Слышал несколько песен, видел кое-какие клипы — и все. Популярную музыку я не люблю. Но…

Я был действительно потрясен его смертью. Узнав, что Майкл Джексон умер, я зашел в youtube и раз двадцать подряд ставил песню «Billie Jean» (нью-йоркское выступление 2001 года). Посмотрел англоязычный документальный фильм «Living with Michael Jackson». Об этом человеке у меня сложилось очень хорошее впечатление. Он был действительно необыкновенно талантлив и, по-видимому, очень наивен — как и подобает человеку не из здешнего мира.

 

Эти размышления навеяны недавними трагическими событиями. В начале месяца на всю страну транслировались кадры расстрела майором милиции ни в чем не повинных людей, случайно оказавшихся у него на пути. Теперь — очередная трагедия: беременная женщина скончалась в реанимации, после того как ее сбил на пешеходном переходе сотрудник милиции, выехавший на встречную полосу.

Почему представители столь «благородной» профессии оказываются убийцами, жировыми и евсюковыми?

С точки зрения психоанализа, у каждого из нас есть свои потребности и свои проблемы, для удовлетворения и решения которых мы выбираем, по возможности, социально приемлемый способ — например, говорят, что каждый хирург в душе немного садист, и т.д. (здесь, конечно, необходима ремарка о том, что сами наши потребности производятся социумом). В действительности всё несколько сложнее.

Все мы обретаем свою неповторимую личностную индивидуальность через социализацию; до и вне социальной структуры никакой индивидуальности у нас нет. Ребенок в процессе развития овладевает своим поведением при помощи социально выработанных эталонов, орудий, знаков, употребление которых и позволяет ему осознавать себя источником собственных действий, и далее — осознавать ответственность за свои действия (старый пример Л.С. Выготского: ребенок, играя, сам себе отдает команды). Если же этот процесс, процесс социализации, проходит с нарушениями, то разовьется неполноценная личность, неспособная к самостоятельному действию и к осознанию ответственности за него. Здесь, в зависимости от «глубины» нарушений, мы будем видеть и шизофреника, который атрибутирует собственные действия другому (например, считает себя одержимым демонами или инопланетянами), и зависимую личность (алкоголики, наркоманы, игроманы), и  тревожно-мнительную личность, которая пытается переложить свою ответственность на внешние обстоятельства (совершая для этого разнообразные ритуалы и пр.), и, наконец — мы увидим здесь парадоксальную социализацию изначально неполноценной личности, которой для нормального функционирования в социуме требуется действовать «от имени» той или иной социальной структуры, чаще всего — наделенной функцией власти.

Парадокс заключается в том, что социально неполноценная личность действует от имени организации, обеспечивающей социальный порядок. Человек, который не способен быть ответственным за свои поступки, находит способ действовать не от своего собственного лица. Все мы знаем, что иногда психологически проще действовать от имени кого-то другого. Или, например, часто мы ссылаемся не на свои внутренние достоинства, а на происхождение, социальный статус и т.д. Ребенок в детском саду чувствует себя сильнее, если у него сильнее папа. Беда наступает тогда, когда вместо естественного формирования внутреннего происходит его компенсация внешним. Напомню, что Евсюков, отправляясь на убийство, надел свой милицейский пиджак…

Я не выводил здесь общую формулу психологии тех, кто идет работать в органы милиции, как и в любые подобные организации. Но я хотел обратить внимание на то, что в таких организациях всегда будут оказываться жировы и евсюковы, сколько бы заслонов перед ними ни ставили. Ибо склонность к насилию, убийству, подавлению чужой воли — оборотная сторона тех самых качеств, которыми должен обладать представитель правоохранительных органов. Следует только понимать, что пренебрежение чужой волей, социальными нормами,  устоями, которые ты сам призван защищать, связано у таких людей с отсутствием собственной воли, внутренних правил, чувства ответственности, моральных качеств, нехватка которых как раз и восполняется осознанием принадлежности к властной структуре, от лица которой действует человек — даже тогда, когда он идет на убийство.

Алексей Шумм пишет о трагической гибели своей жены:

РИА Новости
13 мая 2009г., 10:11, МОСКВА
… иномарка сбила на пешеходном переходе беременную женщину, переходившую дорогу в районе дома № 10 по Ясеневой улице. Совершив наезд, водитель синего внедорожника даже не остановился. Вдавив в пол педаль газа, лихач скрылся с места ДТП. Случайные прохожие, ставшие свидетелями инцидента, смогли запомнить номера его машины. Сотрудники столичной автоинспекции в эти минуты ведут поиск автомобиля «Субару Форестер» с госномером "Т 747 МХ 199 рус"…
---------------------------------

«Её не спасли. Она умерла в то же утро.
Это была моя любимая и единственная жена - Лена. Мама нашей дочки Ники.

Её убил тот водитель, её и нашу неродившуюся вторую малышку...
Это всё.

…Он - сотрудник милиции Южного округа.
Материалы передали в следственный комитет Нагатинской прокуратуры (они занимаются делами сотрудников милиции).

Сегодня, 21 мая, узнал, что опять передают материалы и даже не в окружное управление, а просто в районный (его "родной") ОВД, потому что он был не «при исполнении».

Прошло уже 9 дней. Дело не заведено. Он на свободе. Вся информация приходит по капле, только после моих запросов.

Я боюсь, что этот футбол будет идти и дальше. Я не хочу, чтобы это осталось в тайне. И сделаю всё, чтобы добиться правды и суда.

Готов встречаться и рассказывать, лишь бы это помогло.
Если вдруг кто-то видел это ДТП, напишите мне пожалуйста.

Алексей Шумм».

Напомню, что год назад суд оправдал сотрудника милиции, сбившего девочку рядом со школой под знаком «Дети» (девочка в результате ДТП погибла). И напротив, правоохранительные органы сделали все возможное, чтобы убедить присяжных в виновности несчастной Антонины Мартыновой, которая якобы покушалась на убийство собственной дочери, хотя вина ее объективно доказана не была.

P.S. В следующем посте я попытался дать психологическую характеристику убийц в погонах.

 

Чей-то плач в этот час на земле,

без причины плач на земле,

это плач надо мной.

 

Чей-то смех в этот час, в эту ночь,

без причины смех в эту ночь,

это смех надо мной.

 

Чей-то путь в этот час по земле,

без причины путь по земле,

путь ко мне.

 

Чья-то смерть в этот час на земле,

без причины смерть на земле,

это смерть у меня на руках.

                            Р.М. Рильке (перевод В. Куприянова)

 

«С детства Рильке страдал от состояний выраженной тревоги, которые в дальнейшем преобразовались в смешанные тревожно-депрессивные состояния. Разные друзья советовали ему пройти курс психоанализа, возможным аналитиком был Виктор фон Гебзаттель. Рильке никогда не сделал этот шаг, но существует крайне интересная переписка его с этим психоаналитиком, в которой поэт анализировал свое психическое состояние, свою литературную работу и те причины, по которым он отказался пройти это «полное вычищение» своей страдающей души. Исследование этих писем позволяет автору подтвердить предположение, что особенная форма тревоги, свойственная исключительно гению, есть conditio sine qua non для творческого акта».

Отто Доерр-Зегерс

 

Почти десять лет назад я перевел на русский язык статью Отто Доерр-Зегерса «Тревога, меланхолия и творчество: случай поэта Р.М. Рильке». Привожу ее здесь.

 

P.S. Обстоятельства складываются так, что я снова могу оказаться перед альтернативой: или — смерть, или — стихи.

Первого сентября 1999 года несколько выпускников медицинского университета (и в их числе я) встретились в небольшом помещении кафедры психиатрии на втором этаже одного из корпусов знаменитой Алексеевской больницы (бывшая больница имени Кащенко). У каждого из нас за плечами была своя маленькая «схватка за жизнь» (получить распределение в клиническую ординатуру было не очень легко), и каждый пока еще чувствовал себя победителем. Нам предстояло обучение удивительному и в чем-то даже мистическому, как нам тогда казалось, делу — проникновению в тайны человеческой души.

Поначалу ординаторам было предложено прослушать заново (у любого из преподавателей) трехнедельный курс психиатрии, предназначавшийся студентам, и лишь потом мы должны были быть распределены по отделениям для врачебной работы. Мудрый Б.А. Воскресенский тогда сказал мне, что, если у меня есть какие-то важные дела, я могу к нему на занятия не ходить. Важные дела у меня тогда действительно были: я поступал в аспирантуру на факультет психологии МГУ. Дело в том, что, следуя почти законным путем, мне удалось добиться возможности получать два последипломных образования (медицинское и психологическое) одновременно. На кафедре, кроме Б.А., об этом никто не знал.

К тому времени я достаточно был начитан в области психиатрии; хуже обстояли дела с психологией и философией. Правда, будучи еще студентом, я «почитывал» Гуссерля — но делал это исключительно потому, что был впечатлен рассуждениями Ю.С. Савенко (основателя Независимой психиатрической ассоциации России) о «феноменологической парадигме» в психиатрии (впоследствии от феноменологии я отошел). При поступлении в аспирантуру тогда еще нужно было сдавать экзамен по философии. И вот во время подготовки к этому экзамену (он состоялся тогда же в сентябре) со мною случилось то, что психологи называют сдвигом мотива на цель: я увлекся. Увлекся так, что, уже сдав экзамен, отправился в книжный магазин… То, что произошло со мною тогда, вполне можно назвать своеобразной инициацией, вхождением в культуру мысли.

Так уж получилось, что инициация эта совпала с началом моей врачебной работы. Своих ординаторов кафедра распределяет по отделениям психиатрической больницы; каждые полгода происходит «ротация» ординаторов — перевод их в другие отделения. Я был первоначально направлен в «острое» женское отделение, затем работал в «остром» мужском, затем в санаторном и снова в «остром» мужском отделении.

Первые дни в клинике обычно неприятны: ты должен присутствовать, но ты никому не нужен; ты не знаешь, чем тебе заняться, но не можешь уйти; ты стесняешь своим присутствием других, и от этого сам испытываешь стеснение… Затем ты получаешь на курацию больного, у тебя появляется твое собственное дело, и все становится на свои места. Сначала ты советуешься с заведующей по поводу диагностики и лечения, потом начинаешь принимать решения самостоятельно; ты ведешь всё больше больных, и вот — ты такой же врач, как и все другие.

И в этом процессе превращения в психиатра тоже есть момент инициации. Прежде всего: ты получаешь ключ. (В психиатрических больницах на дверях нет ручек; психиатры открывают двери специальными четырехгранными ключами, а смышленые пациенты — зубными щетками, авторучками и т.д.). Ключ! Наверное, каждый начинающий психиатр испытывал благоговейное отношение к ключу. Ключ — это символ достоинства и маркер психического здоровья (как многие шутят, это единственная вещь, позволяющая в психиатрической клинике отличить здорового от больного). Это, скажем так, символ инаковости по отношению к самим иным («безумный» на многих языках означает «иной»).

Помимо обретения этого внешнего атрибута «принадлежности к…», инициация в психиатрии включает еще две составляющие. Во-первых, ты получаешь для курации своего первого больного (многие потом забываются, но первого больного помнишь всю жизнь). Во-вторых — ты должен, начиная работать, вдруг ощутить свое бессилие перед психической болезнью. Иначе говоря, ты должен понять, что никакие твои бытовые представления, никакие привычные для тебя коммуникативные стратегии (попытки отвлечь, развеселить, растормошить, переубедить и т.д.) не «сработают» в твоем общении с пациентами. К примеру, ты видишь пациента с депрессией, высказывающего суицидальные мысли. Хоть ты ему полмира подари, завтра ты снова увидишь, что у него депрессия, и услышишь, что он не хочет жить. Такова неумолимая логика болезни. А поначалу ведь действительно хочется подарить полмира…

Работа эта меня затягивала: каждый день к девяти утра ты приходишь в больницу, тебя ждут твои коллеги, тебя ждут пациенты… Но одновременно во мне самом происходила уже другая работа: происходил процесс идентифицирующей самореференции, результаты которого вступали в явное противоречие с видимыми результатами моей деятельности в качестве психиатра. Вопрос о том, кто я и что я делаю, вопрос о том, какими социальными институтами гарантируется тождество моего Я и осмысленность моей деятельности, — этот вопрос и имплицированные в нем же способы ответа неизбежно вызывали во мне когнитивный диссонанс… Философская рефлексия противопоказана психиатрии, наверное, больше, чем какой-либо другой дисциплине. Ибо антипсихиатрия — почти неизбежный результат такой рефлексии. (Психиатры, считающие себя феноменологами, будут мне возражать, но я посоветую им прежде получше разобраться в самой феноменологии).

В те годы уже была переведена на русский язык «История безумия» Фуко, вышло «Разделенное Я» Лейнга, появлялись содержательные работы отечественных авторов, затрагивающие проблематику антипсихиатрии («От Фрейда к Хайдеггеру» Руткевича). Подавляющее большинство сохраняющих свою идентичность психиатров этих работ попросту не замечало; рефлектирующее меньшинство пыталось осмыслить, переосмыслить, «переболеть» (статья Ю. Савенко «Переболеть Фуко»).

Как бы то ни было, я убедился, что психиатрия стоит на весьма шатких методологических основаниях. Может быть, именно поэтому многие психиатры не любят философию и избегают ее: запрет на осознание предпосылок собственных убеждений гарантирует им спокойную жизнь. Этот запрет, имеющий у них, естественно, интуитивный характер, подобен волшебному зеркалу из сказки, скрывающему твои безобразные черты: ты всегда видишь красивое отражение и можешь спать спокойно.

Для рядовых психиатров проблем методологии в принципе не существует. Им очевидно, что «надо лечить», что «болен мозг» и что все заумные книги написаны людьми с расстройствами мышления. Гегель был болен, Витгенштейн был болен, даже Фрейд и Жане — те тоже были больны, а Ясперс, хоть болен не был, но был кабинетным ученым, мало работал в клинике, а потому многие его рассуждения имеют явно надуманный характер и не соответствуют реальной действительности. Когда слышишь подобные вещи от обычного врача, ты ничуть не удивляешься: врач — это прибор для диагностики и лечения, функционирующий в рамках института психиатрической помощи. Другое дело, если таких же взглядов придерживается профессор психиатрии… Вот оно, волшебное зеркало доксы, скрывающее эпистему!

Мой последний разговор с таким профессором (назовем его NN) состоялся в сентябре 2002 года. Я тогда уже читал лекции в МГУ, заканчивал работу над психологической диссертацией (не афишируя всего этого на кафедре психиатрии), и передо мной стоял выбор: либо продолжать заниматься психиатрией, либо окончательно уйти в психологию.

Я поделился с NN своим пониманием одной научной проблемы. Он настороженно меня выслушал и медленно, подбирая слова, произнес: «Во всем этом есть, конечно, доля оригинальности, но члены ученого совета, которые услышали бы эту теорию, сочли бы, что это — бред, что это — расстройства мышления». Я деликатно заметил, что опираюсь на исследования крупных психологов и психиатров, в частности — Пьера Жане. «Ну, это же известно, что многие из них сами страдали психическими расстройствами», — был мне ответ. После этого диалог развивался примерно следующим образом:

Я: Прежде, чем начинать набор больных, нужно придумать гипотезу, разработать концепцию…

NN: Вот именно, «придумать». Я являюсь членом экспертного совета ВАКа, читаю докторские диссертации. Так вот, далеко не в каждой докторской диссертации, не говоря уже о кандидатских, есть своя концепция.

Я: В таком случае, мне жаль, что докторами наук становятся дебилы.

Больше с этим человеком мы ни разу не виделись и не общались.

 

Поводом к окончательному решению об уходе из психиатрии стал для меня очень странный сон, приснившийся мне примерно в те же дни (рассказывая его, я раскрываю карты перед теми, кто будет со мною спорить!). Сюжет этого сна был «позаимствован» мною из голливудских фильмов, в которых он встречается достаточно часто. Вот пример: Индиана Джонс срывается в пропасть, а затем подходит сзади к своим друзьям, скорбно смотрящим вниз, и вместе с ними вглядывается в провал. Мне приснилось нечто аналогичное. Я нахожусь на кафедре психиатрии, и почему-то на меня устраивают облаву, хотят объявить сумасшедшим. Я скрываюсь в какой-то комнате, а за дверью в коридоре скапливаются люди, которые пытаются эту дверь взломать. Я вылетаю в окно, перелетаю в соседний кабинет, выхожу в коридор, подхожу к моим преследователям с другой стороны и начинаю давать им советы: мол, надо позвать слесаря, принести молоток и т.д. Вот так…

…Я давно уже не психиатр. Единственное, что продолжает институционально связывать меня с психиатрией, — это лекции, которые я по-прежнему читаю на факультете психологии МГУ. Ну и, конечно, остались теплые отношения с некоторыми хорошими людьми. И странное, щемящее чувство ностальгии по работе в психиатрической клинике, по общению с теми, кто волею судьбы оказался в числе ее пациентов, по звону трамвая, по длинной асфальтовой дороге вверх, по угрюмым зданиям из красного кирпича…

Недавно перелистывал Л.С. Выготского и обратил внимание на следующую интересную мысль о педагогике. Давайте сравним, говорит Выготский, рикшу и вагоновожатого. Функция каждого из них двояка: а) быть составной частью движущейся машины, ее тяговой силой, и б) быть организатором, регулировщиком движения. Но рикша в основном выполняет первую функцию (он более лошадь, чем извозчик), а вагоновожатый — в основном вторую (хотя он и нажимает на какие-то рычаги, действия его в качестве физической составной части машины сведены к минимуму). Так вот: учитель, по мысли Выготского, должен стремиться перестать быть рикшей и стать вагоновожатым. Он должен быть в большей мере организатором социальной среды, нежели ее участником.

В 80-е годы в школе, где я учился, работал замечательный человек. Звали его Александр Александрович Генералов (Сан Саныч), он был учителем английского языка. Тогда ему было уже за пятьдесят; это был высокий строгий мужчина в сером костюме, вызывавший у учеников неизменное уважение. Его уроки были организованы принципиально иначе, чем уроки других учителей. В отличие от своих коллег, он сам на уроках почти ничего не говорил (!!). Но он был организатором социальной среды. Говорили ученики (друг с другом!), а он ставил у себя в тетрадке пометки: какой ученик говорил больше, какой — меньше. В конце урока каждый (!) получал оценку. Если ты сидел и молчал, это была двойка. Естественно, Сан Саныч «подкидывал» нам грамматику, слова, выражения, темы для обсуждения. Естественно, были у нас и диктанты, и контрольные работы. Но основной нашей деятельностью во время урока было именно говорение друг с другом. Причем, чтобы что-то сказать, вовсе не нужно было тянуть руку. Мы просто общались (на заданную тему). Можно было даже ругаться (но — по-английски); можно (и нужно) было замечать и исправлять ошибки друг друга. Результат был таков: в группах Сан Саныча ученики умели говорить, а в группах других учителей — нет… Своим знанием английского языка я обязан именно ему (в кошмарные 90-е, будучи студентом, я зарабатывал уроками и переводами).

Как водится, этого человека его коллеги постепенно возненавидели. Я помню один характерный эпизод. Администратор по английскому языку, женщина с именем героини Шекспира (которую, впрочем, ничто кроме имени с этой героиней не связывало), пришла однажды на урок и стала проверять тетради, нервно кричала и пыталась указать Сан Санычу (в присутствии учеников!) на какие-то недостатки… Кто-то из нас показал ему жестом, что нужно нажать кнопку магнитофона (у него на уроках всегда работал магнитофон, и у каждого ученика были свои кассеты).  Когда спектакль кончился и женщина с именем шекспировской героини удалилась, Сан Саныч невозмутимо произнес: «Ну что ж, послушаем»… И мы послушали.

Сами ученики прекрасно все понимали. Тем не менее, и среди учеников, и среди родителей администрацией была проведена определенная работа, прошел грязный педсовет, и Александр Александрович вынужден был уволиться. В 90-е годы я несколько раз говорил с ним по телефону. Сейчас иногда порываюсь набрать номер, но что-то останавливает меня. Ведь столько времени прошло…

 

У меня сохранилась запись урока, сделанная зимой 1987-88 гг. Я рассказывал какую-то историю у доски, другие ученики меня перебивали, что-то возражали (это приветствовалось). Запись не очень качественная, поскольку сделана она была на скрипучей советской кассете. Мне тогда было 13 лет, так что голос у меня на этой записи детский. Важно здесь то, как дети общаются между собой, и как учитель организует социальную среду, стараясь не вторгаться в нее в качестве участника… 

(слушать)

 

Можно развивать науку, действуя контриндуктивно. Есть много примеров того, как предположения, противоречащие хорошо обоснованным теориям, фактам и здравому смыслу (именно таким было когда-то предположение Коперника о вращении Земли вокруг Солнца),  впоследствии не просто принимались наукой, но открывали ей принципиально новые пути развития. Наука, как и любое сознательное явление, всегда идеологизирована, т.е. в ее построениях всегда участвуют некоторые скрытые основания, запрет на осознание которых служит гарантом устойчивости самих этих построений, самих теорий. Увидеть эти основания, проблематизировать их — значит расшатать существующее построение и совершить в науке переворот (как, например, это сделал Эйнштейн, обратив внимание на проблему одновременности). Новая теория в таких случаях либо создает альтернативное предметное поле, способствуя выявлению новых фактов, которые ранее нельзя было обнаружить, либо включает в себя старую теорию с ее предметным полем в качестве частного случая. Экспланаторная сила науки в каждой из этих ситуаций должна увеличиваться — несмотря на то, что с появлением каждой новой теории расширяется и горизонт незнания.

Г-н Задорнов вряд ли знаком с постпозитивизмом, и ссылаться на Фейерабенда он не будет. Тем самым он лишается единственного осмысленного аргумента, который он мог бы использовать для своей защиты. «Не существует идеи, сколь бы устаревшей она ни была, которая не способна улучшить наше познание… Ни одна теория никогда не согласуется со всеми известными фактами… Факты формируются прежней идеологией, и столкновение теории с фактами может быть показателем прогресса и первой попыткой обнаружить принципы, неявно содержащиеся в привычных понятиях наблюдения» (П. Фейерабенд, «Против метода»).

 Штука, однако, в том, что аргумент контриндукции в случае с Задорновым не работает. Ибо ни альтернативная теория, ни, соответственно, новое предметное поле здесь не возникают, как не расширяется и предметное поле уже существующей (обще)принятой теории. Задорнов действует контриндуктивно разве что по отношению к самому себе. Ибо его построения основываются на случайном и произвольном членении слов и толковании их значений (радость, срать, холера и хандра, по Задорнову, вполне могут оказаться однокоренными словами — т.к. в каждом из них можно усмотреть «корень» -ра-).

 

* * *

Обратимся теперь к самой науке — к сравнительному языкознанию. Основное достижение этой науки связано с открытием того факта, что любой живой язык постоянно и закономерно изменяется, причем изменения затрагивают все его ярусы — и фонетику, и морфологию, и семантику. (Легко ли современному англичанину понять оригинальный текст Шекспира?) Г-н Задорнов, будучи перемещенным на несколько столетий назад, мало что понял бы в родной для него русской речи: она звучала бы для него как иностранная. Но он убеждает нас, что тысячи лет назад кто-то на планете Земля говорил на современном русском языке, от которого и «отпочковались» древние языки вроде латыни…

Современные методы сравнительно-исторического языкознания позволяют с алгебраической точностью реконструировать звуковую форму слов данного языка на любом данном этапе его развития. Это стало возможным благодаря открытию закономерностей изменения звукового яруса языка. Общая формулировка фонетического закона, возникшая еще в XIX веке, такова: на данном этапе развития данного языка в строго определенных позициях звук а переходит в звук b. Это значит, что не только в каком-то одном слове, но во всех словах данного языка, в которых встречается данное сочетание звуков, в определенный период происходит определенное изменение. Например, если установлено, что в определенную эпоху звук «к» переходит в звук «ч» перед гласными переднего ряда, то тем самым предсказывается «ч» на месте «к» в соответствующих позициях во всех без исключения словах и морфемах данного языка. Сопоставление этого закона с законом перехода «э» в «а» позволяет построить, к примеру, такую цепочку: *крикети → кричети → кричати → кричать. Существование же таких слов, как кентавр, кино, кефир свидетельствует о том, что они не принадлежали к данному языку в период действия закона перехода «к» в «ч» и были заимствованы позже.

Самое главное здесь заключается в том, что изменяются не отдельные слова: изменяется вся система языка, и изменения ее элементов закономерно связаны между собой. И современная лингвистика знает, где, когда и в каких случаях какие изменения происходят, а какие — нет… По точности своей она здесь, как я уже говорил, не уступает алгебре. Именно поэтому произвольное выведение одних слов из других, произвольное толкование их значений, игнорирующее открытые лингвистикой законы,  игнорирующее достижения многих поколений ученых, будет расценено лингвистом попросту как бред.

  

* * *

Т.Д. Лысенко когда-то доказывал, что из яйца пеночки  можно вырастить кукушку. Деятельность этого ниспровергателя генетики тогда принесла огромный вред не только мировой науке, но и советскому сельскому хозяйству. Более того, она способствовала физическому уничтожению выдающихся ученых — таких, как Николай Вавилов. Кстати, в то же самое время Марр и его сторонники уничтожали специалистов по сравнительному языкознанию… Последствия просветительской деятельности г-на Задорнова и иже с ним менее заметны, но могут оказаться даже более катастрофичными. Ибо тогда неучи действовали от лица науки, теперь же неучи просто ее высмеивают.

Kir_zhuravlyov пишет:

«Признаемся. Со всей откровенностью. Отцовства не существует. По крайней мере, в правовом поле нет отцовства. Презумпция недоверия к отцу и презумпция доверия к матери в равной степени узаконены. У отцов нет никаких прав. В лучшем случае у них есть обязанности, в худшем – недостатки. Территория отца есть территория вины, вечной и неискупимой…

Существуют государственные программы, нацеленные на то, чтобы создать для матерей максимальный комфорт, общественные организации и движения, защищающие права матери и ребенка и т.д. Статья 38 Конституции РФ посвящена материнству и детству, но в ней нет ни слова об отцовстве — двойной стандарт зафиксирован даже в главном законе страны. С легкой руки одного из российских политиков обрело популярность словосочетание «материнский капитал». Несмотря на очевидную значимость проблемы отцовства, на то, что в воспитании детей исторически сложившаяся роль отца, как минимум, не менее важна, чем роль матери, на протяжении многих лет этот вопрос традиционно замалчивается. Исключительно женские, материнские проблемы ставятся во главу всех мер и рекомендаций в области семейной и демографической политики. Проблемы мужчин, отцов в рамках семейной политики совершенно не учитываются, а если это и происходит, то лишь в контексте борьбы с  алкоголизмом, насилием и рядом других пороков. Фактически, между понятиями «материнство» и «детство» парадоксальным образом поставлен знак тождества…»

Пост о проблеме отцовства здесь.

 

Очень жесткий текст, написанный философом Кириллом Журавлевым.

 

«Нижеследующий текст является попыткой дать необходимые инструкции тем, кто стал жертвой  головорезов в погонах. А также их родственникам и ближайшему окружению.

Почему я счел необходимым написать об этом?! Потому, что после событий  «новгородского дела» стало окончательно ясно: презумпции невиновности в России не существует. Одна из самых жестоких в мире пенитенциарных систем может не оставить шансов даже невинным; подобно жертвам Торквемады, ее узники в равной степени беспомощны и бесправны…»

Полный текст здесь.

 

NB! Пост Кирилла почему-то пропадает в списке ссылок Яндекса. Люди делают ссылки (проверял у друзей), они появляются в Яндексе, но затем загадочным образом исчезают.

У меня как психолога-профессионала больше оснований верить результатам исследования на полиграфе (подтверждающего невиновность Антонины), нежели показаниям 11-летнего подростка.

 Молодая мать обвиняется в покушении на убийство своей дочери. Единственным свидетелем, на показаниях которого строится обвинение, является 11-летний мальчик. Он рассказывает, что видел, как одна девочка просунула другую через прутья перил и отпустила.

Однако есть веские основания для сомнения в объективности его показаний.

 Ребенок не рождается с готовой способностью по-взрослому воспринимать мир. Все психические функции ребенка (восприятие, мышление, воображение, память, речь) проходят долгий и сложный путь развития. И к 11 годам это развитие отнюдь не заканчивается. Иначе 11-летние подростки выбирали бы президента страны.

 В возрасте 11-12 лет только зарождается рефлексивное мышление, только начинается переход к «формальным операциям», как говорил знаменитый швейцарский психолог Жан Пиаже. Задачу «Катя светлее Маши, но темнее Лены, кто самый темный?» 10-11-летние дети в подавляющем большинстве случаев решают неправильно. У них иначе, чем у взрослых, функционируют не только восприятие и мышление, но также память и речь. Они с легкостью «вспомнят» то, что на самом деле вообразили, особенно при поддержке со стороны взрослого (точно так же, как и на уроке в школе). Именно в этом возрасте дети наиболее склонны обманывать взрослых. Не потому, что у них нет совести, а потому, что им трудно отличить обман от реальности. Самым частым психиатрическим диагнозом у представителей этой возрастной группы является «патологическое фантазирование». У них иначе, чем у взрослых, устроено языковое сознание; в нем выявляются иные семантические связи и семантические поля.

Ребенок не только увидел ситуацию по-своему (сколько раз на его глазах одна девочка толкала другую!). Он и вспоминал ее, скорее всего, не так, как видел (специфика детской памяти). И, естественно, его воспоминания конфигурировались ожидаемой реакцией со стороны взрослых, которые его расспрашивали. Это НОРМАЛЬНО для 11-летнего ребенка.

Как человек, имеющий не последнее отношение к психолингвистике детской речи, я могу констатировать и несомненное присутствие в рассказе мальчика чужеродных (т.е. навязанных взрослыми) элементов. Чужеродные элементы в речи, кстати, являются одним из свидетельств ее лживости.

«Я стоял и ждал Артема. В это время увидел, как на лестничную клетку 3-го этажа вышла, как мне показалось, девочка - с совсем маленькой девочкой. Потом я увидел, как старшая через железные прутья просунула ребенка, подержала и... отпустила. Девочка упала вниз, затем, через пару секунд, старшая закричала и побежала вниз к девочке. <…> Милиционерам я сразу стал рассказывать так, как видел. Когда я сказал, что видел, как отпустила ребёнка, мать сказала: «Что ты такое говоришь, я такого не делала!» - и упала в обморок».

 И последний важный момент. У мальчика, как он сам признался на допросе, в день случившегося была высокая температура (!!). Любой врач знает, как повышение температуры тела влияет на восприятие...

Итак, вероятность искаженной передачи происшедшего в словах мальчика катастрофически высока.

Выносить обвинительный вердикт на основании расплывчатых и противоречивых показаний единственного свидетеля, который к тому же является 11-летним подростком, — недопустимо. Ни эти показания, ни проведенные следственные процедуры не исключили возможности того, что Антонина в действительности невиновна. Исходя из презумпции невиновности, ее следовало оправдать.

— Ты читал статью Поппера «Что такое диалектика»? — кричал брат-философ брату-психологу, отчаянно апеллировавшему к «ДСЛ» и другим наркотическим произведениям советской психологической мысли. Психолог шел в ильенковское контрнаступление, сгущались облака и часы, в руках философа мелькал сапожный нож…

С тех пор прошло немало времени, и вот теперь психолог пишет о том, как он переводил одну из главных книг знаменитого ниспровергателя диалектики. Книга называется "Знание и психофизическая проблема: в защиту взаимодействия". Психолог, кстати, по-прежнему считает психофизическую проблему дурацкой, а интеракционизм — глупостью (ибо рассуждения в русле интеракционизма обычно сводятся к попыткам соединить то, что сперва хорошенько разъединили)…

* * *

Поппер, однако, отнюдь не дурак, и я счастлив, что мне удалось близко соприкоснуться с его творчеством.

Первое и главное, на что я обратил внимание (и что поначалу меня даже оттолкнуло), — это простота. Поппер рассуждает очень просто, формулировки его очень точны. Он не показывает, как происходит взаимодействие, и не стремится это показать (слава Богу). Но он предлагает способ рассмотрения человеческого познания (и — движения человеческого знания), который мне показался очень симпатичным (в частности, он созвучен психологической теории «зонда», которой я занимаюсь). Вся затея осуществляется ведь не ради того, чтобы прийти к психофизической проблеме или, скажем, к теории трех миров. Поппер не ставит перед собой такой идиотской цели — а ведь именно это вменяют ему в вину многие наши «диалектики». Так что и теория трех миров, если к ней приглядеться поближе, оказывается совсем не страшной. «Я не трясусь над количеством миров», — говорил Поппер. Трясется над ним, скорее, тот, кто эту теорию отвергает.

* * *

Работа над переводом заняла у меня не более пары месяцев. Книга, по крайней мере отчасти, представляет собой расшифрованную запись лекций и бесед Поппера, так что при переводе я сознательно не стремился к сухому академичному стилю письменной речи, сохраняя все повторы и даже фразы с незавершенным согласованием. Этим мой перевод отличается от переводов других книг Поппера на русский язык (хотя многие из них также содержат лекции и доклады).

По стечению обстоятельств мой перевод не подвергся какой-либо существенной редакции. С одной стороны, я этому рад, поскольку редакторы обычно портят текст и привносят в него ошибки. С другой стороны, при вычитке текста я все-таки пропустил некоторые неточности и опечатки. Правда, в других книгах, над которыми корпят редакторы и корректоры, их бывает значительно больше.

Вот  пример курьезного следствия технической редакции в моем переводе (с. 69): «Слушатель 1. Если есть животное и есть хищник, и животное убегает, видя, как его сородича съели, т.е. проблема и есть решение» (здесь «то есть» некорректно заменено на «т.е.»).

 * * *

В послесловии к книге я, как водится, воспользовался случаем, чтобы стукнуть кое-кого по голове. Некоему автору не понравилось утверждение Поппера «Чувственных данных не существует» (прекрасное утверждение, которое нужно понимать). Сей критик приводил забавную аргументацию. Мол, если тебе на голову упадет яблоко, то в твоей голове может и не возникнуть формулировка закона всемирного тяготения, но знание о том, что после падения яблока бывает шишка, возникнет наверняка. Вот так человек пытался обосновать происхождение всех наших знаний из опыта (à la андрей ашкеров). Я ответил ему, что есть головы, на которые сбрасывать яблоки попросту бесполезно…

 

Выходные данные и аннотация

Поппер К. Знание и психофизическая проблема / Перевод с английского языка И.В. Журавлева. М.: Издательство ЛКИ, 2008. 

Книга принадлежит перу одного из наиболее известных и влиятельных философов XX века К.Поппера (1902—1994). Она основана на курсе лекций, прочитанных К.Поппером в университете Эмори в 1969 г., и является первой крупной работой К.Поппера по эволюционной эпистемологии. Здесь впервые дается систематическое изложение единой теории, включающей и противопоставление объективного знания субъективному, и знаменитую теорию трех миров, и ряд существенных положений по проблемам биологической эволюции, и теорию эмерджентной эволюции, и теорию сознания, и, наконец, эволюционную модель развития научного знания. В отличие от основных имеющихся на русском языке книг К.Поппера по данной проблематике, которые составлены из различных статей и докладов, данная работа представляет собой цельный курс из шести лекций. С этим связана и другая особенность книги: разговорный язык, язык лекции и вдумчивой беседы со слушателями.

 

"Одно ничтожество приходит к другому ничтожеству в гости. Они беседуют, спорят и оскорбляют друг друга. Их тезаурус примитивен, синтаксис крайне беден, а семантика убога... Они не могут достичь согласия по одному важному вопросу: кто же из них, двух ничтожеств, ничтожнее?! Чья же посредственность посредственнее, чья серость серее?"

Рефлексия над вагинальными стратегиями достижения социального успеха (в связи со скандальным диалогом Гордон и Собчак в прямом эфире) в посте "Очерк антропологии вырождения".

Аспирантура - странная форма обучения. В подавляющем большинстве случаев это инстанция взращивания бездельников, родительских детей, тупых девиц-преподавательниц и пареньков, которые с умным видом откосили от армии. Человек, поступая в аспирантуру, обычно даже не знает, о чем он будет писать диссертацию. И, естественно, не имеет ни малейшего представления о том, что такое научная работа. Ему дают тему, им руководят - почти так же, как руководят школьником в школе. Результат - прорва идиотов-кандидатов, которые не могут сами связать двух слов.

Я думаю, что научное руководство можно отменить и заменить его научными консультациями. Ведь если ты нуждаешься в руководителе, значит, ты сам ничего создать не можешь. Спросить совет, проконсультироваться по поводу литературы, обсудить свои идеи - пожалуйста. Но для этого достаточно процедуры научных консультаций. Кроме того: допускать к научной работе нужно только тех, кто уже знает, чего он хочет, кто сам предлагает для утверждения свою тему.

В дореволюционной России именно так и происходило: способных студентов, которые уже себя проявили в научной работе, оставляли на кафедре для подготовки к профессорскому званию. Аспирантуры как таковой не  было. Соответственно, и статус ученого в обществе был иным. Да, кстати, среди ученых практически не было женщин. А стало быть, не было и той псевдонауки, которая сводится в основном к вагинальным вокализациям. Но это уже другой разговор...

Я включил свет и недопревратился в Бога

...Так вновь и вновь мне образы творить,
назваться Богом будучи не вправе,
свет отделив от тьмы, но сон от яви
не смея отделить.

Покинув стрелки, время норовит
обосновать бестактность этой муки.
Часы-слезинки вбиты в стрелки-руки.
И я к часам прибит.

                                                                       декабрь 2001

Формирование образа мужчины в современной России

 

(Конспект доклада, прочитанного на конференции «Образ России», проходившей в Институте языкознания РАН 21—22 февраля 2008 г.)

 

1. Противоречие между онтологией маскулинности и порядком ее (социальной) рефлексии.

С одной стороны, проблематизация статуса мужчины существенно запаздывает по сравнению с проблематизацией статуса женщины (если феминизм как общественное движение возникает в XIX веке /первый феминистский еженедельник выходит во Франции в 1848 году; первый Всероссийский женский съезд — в 1908 г./, то первое мужское движение возникает в США лишь в 1970-е гг.).

С другой стороны, именно мужественность (маскулинность), а не женственность в большинстве культур проблематизирована онтологически. Мужественность — это то, что всегда находится под вопросом. Она не дается изначально, ее нужно обрести путем различных инициаций, ритуалов, порой весьма жестоких, далее — ее нужно постоянно демонстрировать и всегда можно утерять. Я ссылаюсь сейчас на ряд кросскультурных исследований (Д. Гилмор и др.), но ни в коем случае не хочу утверждать, что существует универсальный образ мужчины, воспроизводящийся в сознании представителей разных культур. Я говорю не об универсальном образе, а о том, что в большинстве культур мужественность в большей мере проблематична, чем женственность. Но именно тогда, когда степени проблематизации мужественности и женственности сближаются, когда сглаживаются различия между онтологией мужского и онтологией женского, — именно тогда статус мужчины максимально проблематизируется в социальной рефлексии, возникает «мужской вопрос».

 

2. Итак, образ сознания есть нечто изменяющееся. Проблема формирования образов сознания.

Мы говорим, что в образах сознания фиксируется поток опыта. Но мы должны иметь в виду, что образы как оформители этого потока существуют исключительно в нем самом, и, следовательно, оторвать одно от другого (событие от его объективирующей формы) можно только на уровне абстракции. Мы это делаем, в частности, для того, чтобы нечто изучать научно (т.е. чтобы задать определенные правила работы с объектом), но при этом мы должны понимать, что образ, существуя в потоке событий, никогда не есть ставшее, но всегда становящееся. В связи с этим я напомню метафору Л.С. Выготского: психика — это островки безопасности в гераклитовом потоке. Но у островков безопасности должна быть своя география. Я думаю, что именно культуру можно назвать географией островков безопасности. Пути фиксации потока опыта прокладываются историей и культурой. Но если мы вспомним о методологическом фундаменте, на котором стоял Выготский, то мы сможем сказать более категорично: сознание производится. Так вот, образы сознания изменяются, но изменяются они потому, что, как сказал бы Маркс, изменяются условия производства людьми собственной жизни.

Теперь я на новом витке возвращаюсь к проблеме формирования образа мужчины в России. Действительно, как это признают современные исследователи, в современной культуре происходит трансформация образа мужчины. Иначе говоря, происходит сближение полюсов континуума маскулинности-фемининности, а если быть более точным — то учащаются ситуации неразличения или даже инверсии этих полюсов.

В том, что это происходит, виновата, конечно, не первая суфражистка, а скорее тот первый мужчина, который все-таки дал ей право голоса.

 

3. В чем заключается специфика этого процесса в России?

Маскулинность в России — это маскулинность с женским лицом.

Существует исконное противоречие между традиционно патриархальным укладом и достаточно большой социальной ролью женщины (весьма характерные образы матери, Василисы Премудрой, императрицы, Богородицы, некрасовской женщины, в настоящее время — солдатской матери и т.д.). Более того, есть основания говорить об «имманентной женственности» русского характера, русского способа видения мира. Ср. оппозицию экстраверсии-интроверсии. Заполнять собой пространство либо предоставлять его другому (и порождать смысл). Россия вобрала в себя наполеоновскую армию.

Деиндивидуализация маскулинности в советское время. При явной маскулинности социальной системы с ее фаллическими символами в виде нефтяных вышек и атомных боеголовок (количество и размер которых должны были постоянно увеличиваться) мужчине-индивиду было отказано в сущностных характеристиках маскулинности, каковыми являются автономия, свобода передвижения и принятия решений, независимость (агорафильность: мужчина — тот, кто обладает свободой передвижения, принятия решений и т.д., как Одиссей или Илья Муромец). В то же время — доминантные женские образы: воспитательница, теща, Родина-мать. День Советской Армии (сейчас — День защитника Отечества).

Можно говорить об индустрии образа современного мужчины. Ср.: индустрия образа афроамериканца в США. Я имею в виду объективный процесс, за которым совсем не нужно искать какого-либо загадочного «субъекта». Но такой объективный процесс, конечно, будет совпадать с артикулируемыми интересами одних групп и противоречить артикулируемым интересам других. Что, опять-таки, вызвано объективными причинами. Это принципиально важно: наивно полагать, будто кто-то где-то сидит и штампует образы сознания (хотя ведь и сидит, и штампует!). Истинные причины действий любого агента социальной системы являются от него скрытыми. В этом — суть феномена идеологии. Тот, кто пытается влиять на идеологию, сам не свободен от нее.

 

Размытость образа современного мужчины.

Возьмем современную рекламу. Транслируемые мужские ценности здесь — это успешность в бизнесе, дорогая машина, потребность быть привлекательным для женщин (туалетная вода «для настоящих мужчин»), а также «пиво с мужским характером», «за Машенек» и т.д. Транслируемые женские ценности — это привлекательность для мужчин («посмотрим, на что способен шамту»), ведение домашнего хозяйства («используйте калгон при каждой стирке»), материнство («мама жизнь подарила и мне и тебе»).

О мужских журналах. Здесь можно условно разграничить две линии. Первая: трансляция западных ценностей («Playboy», «Men’s Health», «Максим»). Вторая, менее выраженная («Андрей»): трансляция потребности приобщения (или возврата) к фаллической культуре могущественной империи, апелляция к образу «настоящего мужика». Писатель А. Кабаков в предисловии к мужскому журналу «Махаон» писал, что «пора стать настоящими мужиками — при тачках, при бабках, при стволах и при бабах». Повторю: самым ярким индикатором размывания образа мужчины является артикуляция «махровой» маскулинности, которую можно расценивать как попытку увеличения и демонстрации фаллоса, онтология которого поставлена под вопрос.

О женских журналах («Лиза», «Она» и т.д.). Формирование потребности быть красивой и привлекательной, уметь доставить удовольствие мужчине, хорошо вести хозяйство, вкусно готовить.

Иначе говоря, в СМИ воспроизводится и транслируется в основном старый патриархальный миф о «настоящем мужчине» (творец, профессионал, успешный, публичный человек, изменяющий мир и самодостаточный) и женщине-домохозяйке (домашнее существо, ведущее хозяйство и зависимое от собственной привлекательности для мужчин). (Хотя прослеживается и тенденция к созданию образа женщины-предпринимателя, политика и т.д., что уже напрямую свидетельствует о смешении гендерных стереотипов). (Эпитет «настоящая» к женщине, конечно, можно применять, но звучит получающееся словосочетание не так, как звучит словосочетание «настоящий мужчина»).

Данные экспериментальных исследований (Е. Горошко, А. Кирилина и др.). Исследователи говорят о некоторой размытости мужского образа (это действительно «облако в штанах»). Например, часто встречаются реакции "сильный", "красивый", но не "умный"; негативные оценки мужчин связаны в основном с алкоголизмом (реакция "пьяница" оказалась в женском ассоциативном поле наиболее частотной). По данным А. Кирилиной, в русском языковом сознании образ женщины имеет явно более выраженную положительную оценку, чем образ мужчины. Идеальный образ. Расщепление образа.

В моем собственном исследовании обнаруживается несколько иная картина. Респондентами были студенты психологического факультета. Большинство были студентами-женщинами — что тоже показательно. 44 респондента. 124 характеристики мужчины. Только предварительная картина.

Женщины, характеризуя образ мужчины, ориентировались в первую очередь на идеальный образ (об этой проблеме — чуть позже). Реакция «пьяница» отсутствовала совсем, и, напротив, преобладала реакция «умный».

Преобладающие характеристики (по частотности): умный (16), сильный (9), успешный (6), слабый (5), ответственный (5), образованный (4), заботливый (4), целеустремленный (4), мужественный (3), имеет машину (3), смелый, толстый, надежный, женоподобный, творческий, самостоятельный, добрый, порядочный, предприимчивый, способный принимать решения, сведущий в современных технологиях (или технически образованный), амбициозный, интеллигентный, разносторонний (по 2).

Негативные характеристики: слабый (5), толстый, женоподобный (по 2), не джентльмен, далек от идеала, избалован, на деньгах сдвинут, одеваться не умеет, к женщинам уважения никакого, чуть красивей обезьяны и мозгов столько же, лысый, не следит за собой, «всё и всех могу купить», закомплексованный, альфонс, хочет много получать – мало делать, не хочет заботиться, курящий, нежелание чего-либо добиваться, прикладывать усилия, бабник, инфантильность, щуплый, несамостоятельный, подавленный, разбавленный, подверженный депрессии, зануда (по 1).

Поскольку подавляющее число респондентов — женщины, у меня не было возможности получить достоверные сведения о различиях в представлениях о мужчине между женщинами и мужчинами.

О проблеме идеального образа. Почему они рисуют часто идеальный образ. Я сознательно давал максимально абстрактную инструкцию. Различение дескрипции, аскрипции и прескрипции (И. Кон).

Трансформация образа мужчины — гетерогенный процесс. Символ собственного отсутствия.

Писать стихи я начал лет в пятнадцать-шестнадцать, и в первое время сочинялось у меня в значительной мере по-бродски (Бродский в моем поэтическом сознании тогда превалировал над другими поэтами). Но уже в тех стихах присутствовала весьма специфическая черта, которую сейчас я мог бы охарактеризовать как нарушение всех привычных связей и отношений предметного мира. По некоторым (но только по некоторым!) признакам стихи эти напоминают шизофазию — разорванную (по смыслу) речь шизофреника с сохранным грамматическим строем (принципиально важно, что при шизофазии утрачивается обращенность к другому; в стихах она, напротив, присутствует, являясь главной их движущей силой).

В достаточной мере абстрагировавшись от собственных стихов того периода, я могу разглядеть в них некоторые особенности, интересные для лингвиста. Эти особенности прежде всего заключаются в своеобразной фоносемантике, в попытке подменить предметные связи звуковыми, сохранив за последними значение предметных. «Новые мысли растают на новой почве, но все-таки прорастают…». Сюда же относятся и звуковые усилители передаваемого стихом настроения, ср.: «блестит блесна», «берестит берёза», «…не гроза, но глаз переплачет льдинку опять-таки в слёзы, но тех ли слёз хватит на бересту берез?», и т.д. В общем, с семантикой я тогда обходился так, как теперь уже не могу. Ср. забавные трюки: «Погода здесь теребит в ботинке, как слезу теребит щека», «Хрусталь поник, так и не вникнув в суть», «ни в одном глазу не найдешь соринки».

Замена предметных связей звуковыми ассоциациями, мне скажут, тоже есть признак некоторых психических расстройств, например — ускоренного мышления, наблюдаемого у маниакальных больных, или паралогического мышления, наблюдаемого у шизофреников. Но в моих стихах, как я уже сказал, за звуковыми связями парадоксальным образом сохранялось значение предметных. Чтобы судить о расстройствах мышления, нужно хорошо разбираться в их сути. Психиатры (я сам когда-то принадлежал к их числу!) чаще всего в предмете собственного исследования не разбираются. Девять из десяти психиатров, которым вы прочитаете взятый наугад отрывок из «Феноменологии духа» Гегеля, увидят в нем множество признаков психического расстройства. Что будет свидетельствовать исключительно об их собственной глупости.

…В ту пору я пробовал писать и прозу. Приведу здесь небольшой текст, который у меня сохранился (он написан в ноябре 1991 года). Очень странный текст…

 

* * *

Он давно уже решил повесить, хотя и не знал точно, как заставить на стул и шею. Но удалось, когда пожертвовал любимым галстуком, красным с синим. В то время не было еще темноты, однако уже смеркалось, и померкивало как-то. Да-да, впопыхах пришлось, и покачивалось на крюке, а внизу была лужа — кровь, наверное. Блестела под мокрым когда-то, а теперь уже просто мертвым. А сейчас было уже сухое почти, но еще разлагалось. И было тихо и сверху, и снизу, ибо кроме крюка был еще тот красно-синий, любимый. Да, было тихо и позванивало. Несмотря. Тело слегка колыхалось на сквозняке, но уже не заболеет, а ступени уходили из-под его ног, да и не только, ведь была же где-то еще и табуретка. Ножка сломалась, наверное, вот она и упала, бедняга. Так и случилось, так и надо ему, и шея вздувалась. Темноту засыпало уже, и возрадуются. Когда он вешал, то именно об этом. А сейчас все перемешалось почему-то, и только вороны вдалеке. Наверное, ждали, когда по вкусу, или когда лопнет веревка. Но был галстук, и поэтому долго еще им там, на ветках. А ждали не только они, на самом-то деле. Был еще кто-то третий, кто и затеял все это. Когда он пришел снимать тело, их уже не было — соскучились, наверное, по своим птенцам. Он обрезал галстук, и рухнуло наземь. И посыпались кости и штукатурка, а еще был запах. Он взял под мышки и потащил. Яма была под деревом. Сбросил вниз, хотя посыпалось само, и заровнял землю. А ночью являлось к нему все равно. Да, каждую ночь, и сыпалось со штукатуркой на пол — знал же, что давно не подметали. Так вот и он сошел с ума. И позванивало по-прежнему. А тот, кто был телом… но не о нем речь, да и не все ли равно, в конце-то концов. А когда прилетели уже, нечем было кормить птенцов. «Лучше бы не умирал тогда, старый дурак!» — подумали они, но было не воскресить. Вот и стучался каждую ночь под окном, а вдалеке выла чья-то любимая собака, ибо и ей не досталось.

 

С таким вот багажом я взял и поступил… на медико-биологический факультет медицинского института (сыграла роль вторая из моих детских привязанностей — биология).

Посвятив два года основательному изучению биологии, физики, химии в ее различных вариантах, а также математического анализа и теории вероятностей, я (с потерей года) перешел на лечебный факультет, уже тогда зная, что выберу самую немедицинскую из медицинских специальностей — психиатрию.

Врачебное дело с каждым курсом я ненавидел все больше и больше. Я крайне удивлялся людям, которые всерьез думают, будто в почках действительно есть лоханки… Однажды, когда нам демонстрировали на экране рентгенограммы, единственным узнаваемым элементом которых для меня был позвоночный столб, на обращенный к аудитории вопрос лектора «Что это?» я громко ответил: «Это — хвощ!»… (Отмечу, правда, что пренебрежение к медицине не помешало мне с отличием сдать госэкзамены).

Учился с нами весьма примечательный парень, звали его Пашка Головчинер. Он строго соблюдал субботу, ел только кошерную пищу, мог, если пришло время, прямо на лекции встать и начать молиться, раскачиваясь из стороны в сторону. Постоянно теребил свою бороду, засовывая волосинки в рот. Я, по обыкновению, переозвучил его имя, и мы стали называть его Шапкой. Дело было не только в том, что он никогда не ходил с непокрытой головой, но также и в особых фоносемантических оттенках этого нового имени, от которого действительно веяло чем-то шерстяным, курчавым, бородатым. Шапка Головчинер…

Как-то на день рожденья я написал ему эти стихи (начала, увы, не помню):

 

…Мой друг! Мы сядем бороду жевать,

кошерного вина бокал поднимем,

и ты Талмуд начнешь свой толковать.

Вот облака, и я лечу под ними,

 

привет, привет я шлю тебе с небес,

и вот многоголосье синагоги,

и вот раввин на табуретку влез,

а это ты. И — хвать меня за ноги.

 

И вот теперь стою я пред тобой,

свой взор тупой бессмысленно потупив…

Ну что же. С днем рожденья, дорогой.

Лови звезду, как таракана в супе.

 

Много времени мы с ним провели, рассуждая о христианстве и иудаизме. Когда эта тема стала понемногу себя исчерпывать, мы нашли более интересный способ коротать время на однообразных лекциях и семинарах: мы стали играть в буриме.

Получались у нас весьма забавные вещи…

 

                   * * *

И.Ж.           Зима вороне перья распушила,

                  а в небесах фонарики висят…

П.Г.            …и снегом все вокруг припорошила.

                  А старички под форточкой кряхтят

 

                  и вспоминают годы молодые

                  и радостные, свежие деньки,

И.Ж.           былые чувства и надежды злые.

                  Года не те… Шаги уж нелегки.

 

                  Маячит в небе ястребом надежда,

                  считая нас, как осенью цыплят.

П.Г.            И развевает чёрт свои одежды,

                  и листиками люди в ад летят.

 

                  А ветер стонет, плачет и рыдает,

                  и громко, как и прежде, воет смерть.

И.Ж.           Душа моя совсем сейчас растает,

                  а к небесам воззвать мне не посметь.

 

                  Мне суждено навеки лишь стремиться,

                  лишь приближаться к свету Бытия.

П.Г.            А мир как чертова юла кружится,

                  и становлюсь как нудный нытик я,

 

                  всё думая о жизни, мире, Боге,

                  о радостях, печалях и судьбе.

И.Ж.           Бреду один сквозь темноту. А ноги

                  всё норовят свернуть, свернуть к тебе.

 

Этим «свернуть, свернуть к тебе» я с удовольствием закончил бы какое-нибудь свое стихотворение…

А вот — сочиненная нами «Сказка о мужике и медведе» (целиком я ее, к сожалению, не запомнил):

 

П.Г.            Шел крестьянин по дороге,

                  возвращаясь из Москвы.

И.Ж.           У обочины в берлоге

                  злой медведь лежал, увы.

 

                  А мужик, не замечая

                  перед носом ничего,

П.Г.            захотел, попивши чаю,

                  тут же выпустить его.

 

                  И увидев рядом елку,

                  подошел спокойно к ней,

И.Ж.           так подумав: Мать их волки

                  явно бабы не страшней…

 

                           <…>

 

П.Г.            …Позову себе на помощь

                  всех окрестных медведей!

И.Ж.           А мужик: Какая сволочь!

                  На кого! На нас, людей!

 

                  Я их мать перестреляю!

                  Бабку в помощь позову!

П.Г.            А медведь: Вот осерчаю,

                  откушу тебе главу!

 

                  Так сказав, медведь поднялся,

                  побежал за мужиком,

И.Ж.           но мужик на дуб взобрался

                  и прикинулся листком.

 

                  Тут вдруг бабка подкатилась

                  с кочергой наперевес…

                  Разом всё переменилось:

                  мишка — в лес, крестьянин слез.

 

П.Г.            Вот такими мужиками

                  славна русская земля.

И.Ж.           Ходят с голыми руками

                  защищать их мать поля…

        

…ну и так далее. Дело, по-моему, закончилось тем, что мужик отравился самогоном.

 

По окончании института я поступил в ординатуру на кафедру психиатрии; обучение заключалось в обычной работе в качестве врача-психиатра в психиатрической больнице. Я очень ценю опыт, полученный мною тогда. Одновременно я учился в аспирантуре на факультете психологии МГУ. Я хотел, между прочим, закончить аспирантуру и по психиатрии и защитить две диссертации — и по психологии, и по медицине. Научные разногласия с профессором психиатрии, который был моим руководителем, не дали этому плану свершиться, о чем я ничуть сейчас не жалею. В заявлении об уходе из аспирантуры я написал, что «считаю бесперспективной разработку интересующей меня научной проблематики в рамках моего обучения на данной кафедре»… Защитив диссертацию по психологии, я пришел в отдел психолингвистики и теории коммуникации Института языкознания РАН, где и работаю до сих пор. Упомянутому профессору я очень смешно отомстил в одной из своих книг… Занимаясь по преимуществу методологией науки, я все более и более убеждаюсь в том, что самое главное свойство ученого — это способность отвести свой взгляд от вещей и повернуть его вовнутрь, способность от вопроса «каковы вещи?» перейти к вопросу «как получилось, что я смотрю на вещи именно так, а не иначе?». Этим господин отличается от раба: первый считает числа, ибо способен прийти к понятию числа, а второй считает яблоки, и всю жизнь будет их считать…

Мне кажется, то, что я делал когда-то с языком, теперь язык делает со мной: интуитивная форма рефлексии, благодаря которой появились мои стихи, обусловила рефлексию научную; многое из того, что говорилось тогда в стихах, я только сейчас оказался способным понять и обосновать. Но и наоборот: занявшись в жизни сложными вещами, посвятив себя психологии, филологии, философии, я всё меньше понимаю то, как эти стихи создавались, всё меньше понимаю человека, когда-то их написавшего.

И вот теперь я предлагаю их на суд читателя — странные стихи, написанные, как мне кажется, давным-давно; странные — т.е. сторонние, в некотором смысле чужие, автору давно уже не принадлежащие.

В этих стихах был сотворен (точнее, каждый раз сотворялся — и продолжает сотворяться при каждом прочтении) необычный мир — мир, где взгляд, вопреки всем правилам диоптрики, «отражается на вещах» (не наоборот!), а обычная мартовская суббота «сосулькой вниз капает, сокращаясь вверх»… мир, где «теребит слеза в мутном небе глаза вороньи», и «сверкнув, звезда превращается в потолок»… мир, где «кружатся в небе пастбища, а не боги», и где «последнюю точку ставят всегда глаза».

Этого мира больше нет: во всяком случае, его нет для меня, я не могу снова в него попасть. Именно этому обстоятельству книга и обязана своим возникновением: позволяет себя напечатать то, что давно уже стало чужим, что рассматриваешь с удивлением — как странное, стороннее, как то, что никогда не примет тебя обратно.

 

И.Ж.

ФОНОСЕМАНТИКА

(ДЕВЯТЬ СТРОФ, ПОСВЯЩЕННЫХ ОСЕНИ)

 

Опять замерзают деревья. Издалека

доносится всплеск, и звезда прозрачна.

Дорога желта. Тишина легка.

Местность блестит. Новобрачной

осени жест выцарапывают из-под ног,

и листвой слегка в тишине порог

 

покрывается. Блеск излучает тьму.

След одевают в жесть

на дороге из холода. Здесь

нет причин открывать уму

тайну вещей, и взгляд

везде ощущает гладь

 

и отражает в себе самом

самого себя, замыкаясь на

той синеве, где блестит блесна,

берестит берёза. И ни в одном

глазу не найдешь соринки.

Погода здесь теребит в ботинке,

 

как слезу теребит щека. И вмиг

слеза замерзает. Хрусталь поник,

так и не вникнув в суть.

Железо тоже скребет по крыше,

как дождь по стеклу. Ибо стекла — ниже,

чем кровля. Услышав зуд

 

в кости, ты скрипишь по коже,

думая: «не заметит».

Взгляд, однако, рождает тоже

возглас: «куда он метит!»

Новые мысли растают на новой почве.

Но все-таки прорастают. Мочке

 

уже приходится слышать оскал

осени. А она

смотрит в окна. Хотя из окна

высунувшись, не найдешь. Листал,

перелистнул — а ее и нет.

(Осень обычно там, где скрипит паркет

 

и след под подошвой на миг смолкает.)

Черные дыры кустов охраняют течь

из решета на небе. И небо знает,

что протекает под ноги. Но не лечь

спать и заснуть там, где

спишь в основном в воде.

 

А потом зимним вечером заберестит слеза.

И погода блеснет, ботинку

выплеснув влагу. И не гроза,

но глаз переплачет льдинку

опять-таки в слезы. Но тех ли слез

хватит на бересту берез?

 

И растаешь только весной со сна.

Ибо тем одна шелестит сосна

в поле, что слышишь крик.

Птичье перо упадет с гнезда.

И — растворишься, дождем с куста

выскоблив первый скрип.

17 октября 1991

 

        *  *  *

 

Снега оставляют тебя. Оставляют. Всегда.

И не форма — дождь, лебедь, слеза —

важна, но событие. Будет

скользко, и ты поскользнешься.

Но взгляни на себя с точки зрения льда —

это ли не холодание? Это ли не пустота

и внутри и снаружи, как следствие танца

снежинок вокруг и в кругу, потому что зима?

Это ли не затвердение кисти,

врачевание ягодой поздно в лесу посреди

белизны, вечереющей тихо, аукнувшей плачем

им, забредшим сюда по ошибке следов?

Так зачем же, зачем, почему оставляют?

Почему не останутся? Жалобно дрогнет свеча,

передернет плечами кустарник. Продрогнут деревья

и прибавят к просторам вселенной

частичку своей простоты.

Все-таки потеплеет. Исчезнут следы. Не примерить

поэтому будет дороги. Захочешь растаять,

не сможешь. И только стекая вдогонку раствором

из глаз, соскребешь в темноту им

«До свидания» с дрогнувших губ.

Потому что они оставляют. Они оставляют. Тебя.

октябрь 1991

 

КОТ С МОЛОКОМ

 

Начнется период цветения, и к нулю

приурочат градусник, след в синеве, картон.

Снова будет перо. Избежав, ловлю

не себя, но мысль на себе о том,

что мыслить,  собственно, не́ о чем.

Воздух вдыхает с открытым ртом

на тарелочке суп с котом,

и ему в ночи не отдавишь, поскольку мелочи

вряд ли хватит, чтоб увеличить груз…

Вообще-то кот

знает, где спать, подобрав живот

и откинув ноги, но кот не спит.

Он просто ждет. В темноте. И вдруг

спрыгнет откуда-то прямо в семейный круг

либо в бюджет, — и котом залит

с молоком в тишине ковер, и птица

идет к молоку напиться.

18 октября 1991

 

        *  *  *

 

На трамвае, на трамвае, на трамвае,

мимо кладбища и церкви и завода,

поспеши, любовь и юность открывая,

словно вечность оставляя для кого-то;

 

Поспеши, как будто не было тревоги,

мимо парков и весны неутомимой,

словно кто-то за тебя молился Богу,

словно ангелом душа твоя хранима…

10 апреля 2000

 

ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ

 

Когда, пропадая, небо

превращается в фонари,

когда все стихи на свете

свидетельствуют об утрате,

 

во все ночные глаза

нечаянно посмотри,

смотри в ночные глаза

в черном своем квадрате.

 

И так же, как никогда

не кончится край земли,

нигде не кончится ночь,

но конца и края

 

нет еще у печали

и самой простой любви.

Смотри, смотри же туда,

места не оставляя

 

взгляду, чтоб возвратиться,

ибо слеза сама

продолжит его

на самом краю пространства.

 

То ли в Бога поверить.

То ли сойти с ума.

И проще нет ничего,

чем до небес добраться.

июнь-июль 2000

 

        *  *  *

 

…и жить и воскресать в который раз,

с движеньем глаз весь мир отождествляя,

и вновь и вновь в пространстве создавая

короткий миг для продолженья глаз.

 

И каждый раз пытаться сохранить,

что после нас пространство не хранило.

И две слезы. Два пепла. Две могилы.

Когда-нибудь. Навек. Соединить.

июнь 2000

 

        *  *  *

 

Ночь зажгла фонари

всем искавшим любви,

на самом краю земли

всем искавшим любви;

 

и свет фонарей длинней

всех случившихся дней,

из которых любой

связывал нас с тобой.

 

Горит звезда вдалеке,

и тени на потолке,

луч ее теребя,

просят забыть тебя.

9 июля 2000

 

ПОСЛЕДНЕЕ

 

Не проси меня жить.

В это просто поверить теперь.

Только ждать, только ждать,

только ждать, когда выпадет снег.

 

Закрывая глаза,

в мутном небе слезу отыскать.

Закрывая уста,

разобрать бесконечную боль.

 

Никогда не забыть,

что останется памятью рук.

Когда выпадет снег,

когда выпадет снег, я умру.

 

Когда выпадет снег,

пусть начнется счастливая боль.

Будь счастливой и ты,

когда выпадет, выпадет снег.

25 июля 2000

 

        *  *  *

 

На миг неразличимость воскресить

меж всем пространством и самим собою,

и вот — с окном, с пейзажем, со строкою

и болью вдруг себя отождествить…

времени не было

 

        *  *  *

 

Всё, что делает меня — мной, —

путь к тебе.

Словно только впереди — жизнь,

и как будто смерть

за спиной.

20 сентября 2000

 

ГЛАЗА СМЕРТИ

 

        * * *

В небе мои глаза

голубя голуби́ли…

Ночью…

по всей вселенной…

слышатся голоса…

 

        * * *

Приди сюда.

Сквозь капельницу слёз

прокапает моя душа.

Я оставляю вам

свои глаза…

 

        * * *

Еще немного,

и — посторониться.

Есть — только свет.

В моем блокноте,

на моих страницах

всё проступаешь ты,

которой нет.

 

        * * *

Я взглянул за окно —

и вдруг

посыпались с неба

мои голубые глаза.

2000–2001

 

АЛКОГОЛЬ ИЛИ ЧТО-ТО ДРУГОЕ

 

В пространстве между комнатой и бездной
окно вбирает комнату в себя
в попытке отражением предметов
так сохранить невидимый баланс
меж комнатой и бездной.

Вот и я,

в полночный час не выключая свет,
опять цепляюсь взглядом за предметы,
так опрометчиво и так привычно
переступив черту небытия.

2003

 

        *  *  *

 

Смотри — за окнами стемнело.

И вот луна
взошла, и снова вдруг запела
моя струна.

 

Она дрожит, и мечется, и рвется
звенеть на всё
пространство, и дрожит, и рвется,
и — всё.

2003

 

        *  *  *

 

Если в Москве — снег,
то над Москвой — Бог.

Ветер сбивает с ног
и затрудняет бег.

 

И мне, чтобы я смог
идти, нужен свет вдали.

Но даль — это только Бог,
а свет — у меня внутри.

 

Даль придумал я сам,
и снег надо мной — я.

Это я позволил глазам
видеть самих себя.

 

Ветер сбивает с ног…

Мне нужен свет вдали…

Даль придумал я сам…

2003

 

ШИЗОПОЭЗИЯ

 

1.

Жил-был Зопо Эзияши.

Эзияши, Эзияши.

Жил-был Зопо Эзияши.

Эзияши жил-был Зо.

 

2.

Я послал его к парикмахеру.

К парикмахеру, к парикмахеру.

Я послал его к парикмахеру.

К парикмахеру, к парикмахеру.

 

3.

Ты узнаешь ее по походке.

По походке узнаешь ее.

У нее, у нее попа ходка.

Хопа по, попа хо у нее.

 

4.

Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо.

7002

 

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ АЛЕКСЕЕВСКОЙ БОЛЬНИЦЕ

 

В зданиях из красного кирпича

ничто не случается, кроме

того, что может случиться

 

в зданиях из красного кирпича

 

чья-то сестра или мама

рассказывает молодому оболтусу

о том, как ее оставили

 

в зданиях из красного кирпича

 

он выслушивает подробности

как она потеряла дочку

которой никогда не было

 

в зданиях из красного кирпича

 

к ней часто приходят призраки

приходят и с ней разговаривают

и слышится смех дочери

 

в зданиях из красного кирпича

 

он смотрит вечером телевизор

довольный, что обход оказался быстрым

и что сегодня никто не умер

 

в зданиях из красного кирпича.

24.12.2006

 

ОБСТОЯТЕЛЬСТВО МЕСТА

 

Пусть прольется из окон ночных

и исчезнет, исчезнет к утру

мой куплет среди строк остальных,

как фонарик ночной на ветру.

 

Так, слезу удержав, помолись

по прошествии множества лет

о стране, где случается жизнь,

где тебя, где тебя больше нет.

8 марта 1999

 

        *  *  *

 

Стекает с купола слеза,

и вот стремится в небеса

Собор Исакиевский… и,

не отрываясь от земли,

 

но не Земле принадлежа,

по небу вечному скользит,

и чайки над Невой кружат,

и солнце купола слезит.

22 июля 1999

 

ТОПОЛОГИЯ СУБЪЕКТА

 

Столь пасмурно, что взглядом за окно

не обрести положенной границы

для облаков, для неба (всё равно),

для собственной тем паче роговицы.

 

И хоть вороны снова норовят

продлить свой ряд, рассаживаясь по три,

ничто не ограничивает взгляд.

Наперекор всей логике диоптрий.

18 октября 1999

 

НАВСЕГДА

 

Тишина, тишина —

там в беззвучном смятении лиц

наступает зима,

посмотри, там зима наступает;

 

прикоснись, прикоснись,

как к стеклу ты к зиме прикоснись,

как последнюю нить

и тепло и любовь упуская;

 

пусть молитва твоя

тишину, тишину лишь на миг,

лишь на миг всколыхнет,

к небесам навсегда примерзая,

 

оброни, оброни

бесконечную нежность на миг,

в бесконечную грусть

навсегда устремляя глаза…

5 ноября 1999

 

СУИЦИД

 

Пока февраль зализывал окно,

фонарь в окне так жалобно светил,

так плыл в ночи, как будто заодно

он ночь собою заслонял… и заслонил.

 

Не ощущая холод половиц,

она прошла к окну… фонарь светил,

снег залеплял под окнами карниз,

и словно кто-то вниз ее манил;

 

еще постель все складки берегла,

еще не время ждать и горевать;

зима в окне распахнута была…

и новая постелена кровать.

 

…Очнись! Приди в себя. Ты как не здесь,

с зимой в окне, с печалью vis a vis…

Пусть в эту ночь твой свет прольется весь,

как песня торжествующей любви.

2 февраля 2000

 

 

ДЕПЕРСОНАЛИЗАЦИЯ

 

На расставании протянутой руки

к размытому пространству прикоснись,

пока еще движения легки,

и вдруг прикосновенью удивись.

 

Как хочется понять, что это я

здесь нахожусь в смятеньи тишины,

разоблаченный взглядом Бытия,

соотнесенный с ним со стороны.

10 января 1998

 

ВЕСЬ МИР

 

Здесь в твоей тишине

я теперь наяву

одну слезу наскребу,

оставив одну во сне.

 

Прости. Вот моя судьба.

Как на ладони здесь

плачет душа, и весь

мир дрожит на губах.

май 1998

 

        *  *  *

 

До свиданья, печаль.

Я мечтал превратиться в слова.

До свиданья, прощай,

расстаемся с тобою навек.

 

Долгих лет, долгих лет,

вспоминай обо мне иногда,

сам с собой расстаюсь.

Я хороший теперь человек.

 

Превращайся в слова.

Две огромные книги открой.

До свиданья, печаль,

я пришел поклониться тебе.

 

Отчужденность моя,

мы опять остаемся с тобой.

Хорошо ли спалось.

Хорошо ли живется тебе.

июнь 1998

 

ПСИХОФИЗИКА

 

Пропавшая, пропавшая душа

там ходит и стучится у ограды,

настало время к Богу поспешать,

но поспешать, увы, пока не надо;

 

Мне в этот миг услышать довелось,

слезу от пропаданья удержав,

как мозг шумит, и вторит отголоском

ему опустошенная душа.

август 1998

 

        *  *  *

 

В сентябре

к ожиданью конца

лишь на миг прикоснись,

вот облаков

плывет вереница

и далеко до весны;

 

В сентябре, в сентябре,

в сентябре

кто-то в небе пасет облака,

и за ними

не видно неба,

и дорога в небо легка.

сентябрь 1998

 

   

ДОЖДЬ

 

По комнате крадется пустота,

взгляни, взгляни, там будут до утра

свисать обрывки фразы, что не та

любовь — прими, прими свою утрату;

 

по комнате… в надежде не догнать

любовь, любовь… ты слышишь, как стучит…

стучит душа… от двери до окна

не я мечусь. Там просто дождь шумит.

2 марта 1999

 

        *  *  *

 

Глядись фонариком ночным

в разбитое окно.

Пройди по комнатам пустым,

как мальчиком в кино,

 

от одиночества внутри

не в силах отвести

взгляд, полный смерти и любви,

которых нет, прости.

3-4 марта 1999