?

Log in

No account? Create an account

Блог Игнатия Журавлева

Психология, философия, филология

Previous Entry Поделиться Next Entry
Саныч, учитель словесности
i_v_zhuravlyov
«Теперь, через много лет, я могу сказать, что любила его. Любила своего учителя как божество» (Людмила Петрушевская).

Александр Александрович Пластинин. Родом из северного города Шенкурска, выходец из купеческой многодетной семьи. Методист, прирожденный педагог, уволивший из школы учителя, которому старшеклассники с лестницы плевали на лысину. А.А. Пластинин на уроке (фото из семейного альбома)Скромный, мягкий человек с железной волей и непререкаемым авторитетом. Мне было десять лет, когда он умер…
Он не хотел, чтобы его называли дедушкой («Разве я дедушка?!»), и говорил так: «Называйте меня просто: дядя Саша». Но так уж повелось среди его многочисленных внуков, что именовали мы его Няней Сашей — хотя на няню он никоим образом не был похож. Самая яркая и удивительная черта его заключалась в том, что рядом с ним все — не только дети, но и взрослые, не только знакомые, но и совершенно чужие люди — становились шелковыми чуть ли не в буквальном смысле. Хотя для этого абсолютно никаких усилий не прилагал он: достаточно было одного взгляда его, чтобы пьяная шпана у подъезда перестала голосить… И странно сочеталось это с очевидной скромностью, даже застенчивостью.
Я помню огромную его библиотеку, его рассказы и шутки с обилием цитат, его энергичность и особую (взрывную) манеру общения, его эрудицию — как будто не с ним, а с горой русской литературы вступаешь в диалог… Помню его семиструнную гитару и лавину старинных песен в его исполнении.

 …Тройка мчится, хлопья снежные летят,
Обдает лицо серебряная пыль…
Пусть узнают люди хитрые про нас,
Догадаются о ласковых словах
По улыбке и по блеску милых глаз,
По растаявшим снежинкам на щеках…
Эй вы, шире разойдитесь, раздавлю!
Бесконечно хочется мне жить.
Я дороги никому не уступлю,
Я умею ненавидеть и любить…

И — звонкий удар костяшками пальцев по гитарной деке… 


* * *
Вспоминает его ученица, писательница Людмила Петрушевская:

«Теперь, через много лет, я могу сказать, что любила его.

Любила своего учителя как божество.

Небольшого для мужчины роста (к десятому классу я выросла до 170 сантиметров), краснолицый, белоглазый, по виду солдафон, с малоприятным выражением на лице, как бы вечно недовольный, Александр Александрович Пластинин. Новый учитель литературы в последнем классе, а что это такое: советская классика, Горький, Фадеев, Николай Островский, чушь, глушь, как теперь я понимаю его муки — ведь он был преподаватель литературы и русской в том числе: Пушкин, Толстой, Гоголь, Чехов, Гончаров, Белинский и т.п. и мог понимать, что есть что. Однако он преподавал в выпускном классе, и это была его работа.

 

<…>

Александр Саныч приходил в наш страшный класс недовольным.

Это был страшный класс, поскольку год назад женские и мужские школы слили, и нас, команду девочек, выгнали из родных стен шестьсот тридцать пятой, с зеркального темного паркета, от сияющих окон и привычных училок, от родной директорши Анны Константиновны Щуровской (Щуки), из любимого переулочка, с улицы Москвина — и сослали через забор, на сто метров в глубь двора, ближе к Пушкинской улице, в мерзость мужской стосемидесятой школы, в вечный аромат прокуренного собачьего вивария. Да, там тоже был порядок, но скорей казарменный, а поколения малолетних бандитов Пушкинской и Петровки, Столешникова и Дегтярного постарались, пометили стены своими запахами, как коты.

<…>

Это была Москва 1954 года, только что похоронившая Сталина.

Мы не знали тогда, что нашу (новую) школу закончили поэты Павел Коган и Владимир Соколов, а несколькими годами раньше нас здесь учились такие дети, как (в будущем) режиссер Марк Розовский, драматург Эдик Радзинский, актер и педагог Илья Рутберг, художник Боря Мессерер, писатель и экономист Николай Шмелев. А актер Андрей Миронов (мы с ним будем потом вместе играть в школьных капустниках) был тогда Андрюша Менакер, толстый мальчишка, который отчаянно и безуспешно ходил за главной школьной красавицей…

<…>

Половина нашего класса гоготала, плевалась длинной слюной, глядела туманно и мерзко, была стрижена под лейтенантский полубокс, грызла ногти и говорила без мата с огромным трудом. Вечерами многие из них ходили драться с солдатами!

Другая половина нашего класса имела белоснежные кружевца у шеи, обязательно заплетала косы, читала Драйзера, Роллана и Бальзака, покушалась носить длинные челки и знала, что нельзя давать поцелуя без любви. Никто и не просил, кстати. В репертуаре этой половины класса были фразы типа «белогвардейцы потерпели фиаско».

Этим вот гражданам Александр Саныч должен был вдолбить отношение к повести Горького «Мать» (к примеру).

Разумеется, он нас презирал.

Придя к нам, он запретил писать авторучками (у некоторых богатых уже имелись) с огромной ненавистью. Мы должны были быть равны и макать перьевые ручки в чернильницы. Вскоре пострадал Воинов. Саныч, увидевши у него в пальцах солидную авторучку (явно взятую без спросу у папаши-дипломата), приблизился, легким воровским движением взял ее у помертвевшего ученика, поломал напополам, тоже очень легко, и ловко выкинул в открытую фрамугу.

Затем он вернулся к своей тетради.

У него имелась бывалая тетрадь с записями, мельком глядя в которую Саныч размеренно сообщал нам все что надо. Требовалось быстро и как можно более полно записывать за ним. Он не позволял себе никаких блестящих импровизаций. Никаких увлеченных рассказов. Никаких образов, сравнений, шуток. Какие шутки, мать горького.

<…>

Александр Саныч совершенно явно не любил нас (после тех-то предыдущих гениев мужской сто семидесятой!). Вперяя в наши склоненные над тетрадями головы свои разверстые глаза, очень светлые, он был как пулеметный огонь. Нельзя было отвлечься. Не то чтобы он что-нибудь рявкал, он не повышал своего и так повышенного голоса. С интонацией, которую используют для язвительной полемики, он сообщал нам вполне мирные сведения об авторе, истории создания, о характерных особенностях и т.д.

Видимо, язвительность проистекала из собственного бессилия Саныча перед лицом могучего идиотизма учеников и бабьей глупости новоявленных учениц (банты, челки, фартуки, чулки, улыбочки, тупые от ужаса глазки и — о! — писклявые, трусливые дамские ответы у доски).

Как горько он повторил за нашей рано развившейся Ленкой (грудь четвертого размера, пятна пота под мышками, намек на усики и гвардейские икры ног) с трудом произнесенное ею слово «сантиментализм»!

Он, он, учитель мужской школы! Лицея педагог! До чего доехало! Сантиментализм! Бабы у доски!

Как я потом поняла, эта повышенная, нестандартная интонация, монотонная и недобрая, подстегивала наши и без того напряженные нервы. Это была его сильная педагогическая воля. Это был безупречный монолог типа «Быть или не быть» или «А судьи кто». Язвительный скрежет души. Полное отсутствие спадов, нюансировки, игры. Перед кем играть-то?

<…>

Когда наступал момент расплаты (ответы у доски), Саныч расправлялся с нами очень споро. Он очищал шесть передних парт, переселял нас на задние. Затем их занимали шесть вызванных несчастных с тетрадями и ручками. Каждому он давал вопрос. Ответ должен был быть в письменном виде. Еще двое делили пополам доску и писали ответы на виду у всего класса. Еще один стоял на лобном месте у стола, и при отсутствии знаний его должны были дополнять ученики с мест.

Это была каждый раз как бы групповая сцена стрелецкой казни. В паузах между сбивчивыми ответами раздавался только робкий шорох мела о доску и ручек о бумагу. Отметки сыпались в журнал. За сорок пять минут он опрашивал полкласса (у нас было сорок два человека). Белым взором он обшаривал ряды.

Он был признан лучшим учителем района, он был методистом района, студенты приходили к нам на уроки со своими стульями.

Ничто не шло в сравнение с ужасом наших матерых хулиганов перед уроками литературы. Эти стриженые головы, прокуренные морды, эти лапы в цыпках, привыкшие к кулачным боям, почему-то читали и писали под бешеным руководством Саныча. Учились произносить слова без мата. Излагали его мнение в своих сочинениях. Мало того, записывали за ним своим куриным почерком.

<…>

Странно, но я попалась на крючок довольно быстро. Меня задел его пренебрежительный тон. Я все то, что он нам преподавал, давно прочла. Роман «Мать» мне смутно не нравился, я ненавидела горьковские большие вещи, всех этих Климов Самгиных, Фому Гордеева, Зыковых, я любила его «Детство», «В людях», даже цыганские сказки, а «Море — смеялось» меня как-то задевало. Мне, с одной стороны, казалось, что так писать нельзя, а с другой — вроде бы открывались какие-то невиданные перспективы. Как бы вообще возможность писать, ни много ни мало. И через тире в том числе!

Я была с детства яростной читакой, дома лежала с книгой всегда, заработала близорукость на этом. И тут такое презрение!

Он меня принципиально бойкотировал, я так чувствовала. Как я ни лезла со своими мнениями, он, закаленный педагог мужской школы, легко спрашивал других. Мою поднятую руку он не замечал.

Может быть, он считал меня заядлой отличницей. Очки, косы. Свежий такой голосок. Между прочим, он не знал, что у себя в шестьсот тридцать пятой школе я была двоечница, троечница, постоянный нарушитель дисциплины и жилец первой парты, за которую наши училки сажали самых отпетых, чтобы всегда иметь их в поле зрения. В мужской школе меня не знали, и я поселилась на предпоследней парте, уже взрослая шестнадцатилетняя девушка со своим внутренним миром и обостренным чувством справедливости. Я даже ухитрялась хорошо учиться из гордости. Даже по алгебре, кошмару моей жизни.

И вот мы встретились с Санычем. Гордая девушка (косы, белый воротничок) и белоглазый ефрейтор.

<…>

Он принял мой вызов.

Он мне поставил аккуратную четверку и сделал какое-то мелкое замечание красными чернилами по неполному раскрытию темы, что ли. Но мне показалось на следующем уроке, что он тайно чему-то улыбается. Как-то смущенно доволен.

О, мне не нужно было много. Я тут же понеслась по вольной воде, распустила паруса, я влюбилась в себя. Голова кружится.

Одна его маленькая фраза, я ее повторяю целый день. Толкую так и сяк. Я на взлете. «Оригинально, но спорно».

Он вызывает меня на первую парту, прямо перед собой, я строчу ответ на его вопрос. Как он заметил, кратко. Нестандартно. Он тут же читает. Кто-то рядом отвечает, он тихо спрашивает меня. Я тихо возражаю. У нас сговор. Он удивленно кивнул, улыбнулся.

Голова кружится. Это как первая любовь, любишь того, кто обратил на тебя хоть маленькое внимание.

Начинаешь себя ценить. Улучшаешься. Он ставит опять четверку. Не беда.

Он меня уже зацепил и повел на удочке. Я его лучшая ученица теперь. Позднее я узнаю, что у него в каждом классе есть такой любимый ученик, в девятом некая Сулимова, я ее видела, гордая девочка в красивых желтых туфельках.

Я смотрю на нее с сомнением. Этого не может быть. Нас у него не может быть двое.

(Нас у него оказалось много.)

Весной, на первом экзамене, когда мы заканчивали писать выпускное сочинение, я от волнения задержалась, никак не могла проверить как следует. Саныч сидел за столом и вдруг сказал:

— Не торопитесь, я буду ждать сколько надо.

И мы долго сидели одни в классе, я и моя любовь, он за столом, я за партой. Я уходила, он сказал:

— Ну я еще проверю.

Я получила пятерку. Последнюю пятерку имени Саныча.

<…>

Я еще раз его увидела. Через год был вечер встречи учеников. Шумели, гуляли счастливые бывшие школьники, союз разума, студенческой воли, февраль 1957 года. Неожиданно оказалось, что очень много хороших умных лиц у мальчиков старших выпусков.

В одном месте вестибюля водоворот, красные от восторженного смеха лица ребят, в эпицентре седая голова, тоже красное лицо, нежно-голубые, очень светлые глаза Саныча. Он смущенно смеется. Слышны крики: «Саныч, с нами! Саныч!» Нежно, но не запанибрата. Как к слегка прирученному волку. Явно выпили с ним.

Вдруг выяснилось, кто у нас самый любимый в школе. Его не отпускали, за ним шли толпой.

<…>

Много лет спустя в немецком посольстве на каком-то приеме (по случаю присуждения Пушкинской премии) мы стояли кружком — писатель Толя Макаров, художник Боря Мессерер, экономист и прозаик Николай Шмелев. Толковали о том о сем. Вдруг выяснилось, что мы кончали одну и ту же сто семидесятую школу. И все мы — ученики Сан Саныча Пластинина.

Толя Макаров, летописец по натуре, сказал:

— Еще у него учились Марк Розовский, Илья Рутберг, Алик Аксельрод — они потом основали театр «Наш дом» в МГУ, а Алик был первым ведущим КВН на телевидении и, кроме того, зав. отделением кардиологии в Боткинской больнице. И Андрей Миронов актер. Дмитрий Урнов критик. Андрей Вейцлер драматург.

— Сан Саныч рано умер, — сказала я. — Сорока восьми лет вроде бы. Есть легенда, что у него было восемь детей. А он женился на своей ученице. Она кончила нашу школу, осталась работать там лаборанткой вроде бы, она в него влюблена была с детства. Без памяти любила его. Двоюродная сестра моей одноклассницы Милы. И родила ему еще детей. Жил бедно. Вот и вся легенда.

Мужчины уважительно помолчали. А потом вдруг заговорили, какую роль сыграл в их судьбе Сан Саныч».


* * *
Она ошиблась: он умер на семьдесят втором году жизни (случилось это в 1985 году). С женой имел девять детей (первый сын Шурик умер во время войны), одна из его дочерей — моя мать Татьяна Александровна Пластинина (Журавлева). Официально не разводился, хотя легенду об ученице нельзя назвать полностью неверной...


  • 1
Обалдеть.А я искала везде информацию про него..После того как прочла у петрушевской а еще И. Огородникову про школу и вашего деда.Сейчас таких учителей нет.

Спасибо! Не уточните, какую работу И. Огородниковой Вы имеете в виду? Я не смог найти...

Простите-простите! не огородникова,-Ирина Сапожникова"Глазами школьницы"-чудесная маленькая книжечка.там про вашего деда.:)

Да, любопытно. Я и не знал...

Еще воспоминание Анатолия Макарова (http://www.moscentr.ru/articles/detail/_28_10_avgusta_2009/litcej_na_pushkinskoj_ulitce/):
«Понятно, когда гимназия как бы оживала в фигуре Василия Васильевича Суздалева, похожего на чеховских учителей, выпускника двух факультетов Санкт-Петербургского университета: филологического и математического. Нас, прилежных и нерадивых своих учеников, он называл старым гимназическим словечком «народы», а девочек, смягчивших после воссоединения школ наши казацкие нравы, «женотделом». Но вот Александр Александрович Пластинин, по возрасту даже гимназистом быть не успел, а между тем опять же воплощал собой прямо-таки литературную фигуру преподавателя словесности – знатока поэзии, эрудита, остроумца, мастера парадоксов и неудачника. Помню, уже закончив университет, я немало удивлялся: а почему наш Саныч не поднялся выше преподавателя средней школы? С его-то талантом, артистизмом, поразительным умением овладевать самой дикой аудиторией, агрессивных хамов срезая язвительной репликой в духе Грибоедова или Сухово-Кобылина. Так или иначе, российские студенты, несомненно, потеряли от того, что Сан Саныч никогда не подымался на университетскую кафедру, зато мы, замороченные пропагандой школяры, невероятно выиграли от того, что он блистал в наших выкрашенных казенной краской классах. Читал нам наизусть «Медного всадника» и «Демона», во всех смертных грехах подозреваемых Есенина и Блока. Всегда спешащий, вооруженный саркастической насмешкой, в самом глупом школьном скандале готовый расслышать эхо классического литературного конфликта».

Вы написали очень увлекательную историческую заметку. Спасибо))))

Спасибо! Но она не только историческая, она еще биографическая...

У меня воспоминания о Петрушевской, как о литературном критике-писателе, о котором нам рассказывала учительница в заключительных классах. Поэтому мне приятно узнать о Петрушевской то, что она была тоже когда-то ученицей, и к тому же у такого преподавателя, которого в наши времена и не встретишь, наверное))

Я был учеником Пластинина в 1969 году в 57-й школе.

Несмотря на прошедшие годы, воспоминания яркие. Здесь подробности. http://blogs.mail.ru/bk/georg53/6F45BED89BE277F6.html?page=#comment_41F99166AFDBBC43

Так точно-таких учетелей уже нет.Наверное на наше поколение смотрел бы с ужасом,что говорить а правнуках.(Внук Е.С.Пластинин.)

Легенда об ученице соответствует действительности. У него был роман с Натальей Александровной Кукановой, с которой он даже обвенчался. осталась дочь, Аня Куканова. Они расстались, когда ей было около 5 лет.

Сан Саныч был потрясающий педагог от Бога. Я учился у него с 7го по 10й классы.
Правда, в мои годы он выбрасывал в окна уже шариковые ручки...
Его уроки самое сильное впечатление, оставшееся у меня от школы, которую я закончил 40 лет назад.

Сегодня вдруг неожиданно в памяти всплыл его образ и я рванул в "Google", хотя он бы, наверняка, Интернет не принял.

Светлая память и земной поклон этому замечательному Воспитателю.

Огромное спасибо Вам за этот пост об этом прекрасном и очень сильном человеке.

Edited at 2015-12-29 13:08 (UTC)

Re: Спасибо!

Мы изредка встречаемся с классом. Но, к сожалению, на мои вопросы о Сан Саныче никто толком ответить не мог. В этом году исполнилось 40 лет окончания школы. Спасибо Вам за то, что теперь появилась ниточка памяти этого замечательного человека.
С наступающим Новым годом!

Такие учителя есть!!! Например, мой учитель литературы для меня Божество!!! Он очень интересно и умно рассказывает материал, шутки смешные говорит, а также очень хороший человек!!! Спокойный, мягкий, но серьёзный и требовательный)

  • 1